В 2011 году, в конце второй декады июня, то есть буквально накануне скорбной даты – 70-летия со дня начала Великой Отечественной войны, – жизнь преподнесла мне удивительной силы встречу.
Позвонил абинчанин Иванов, с улицы Ленина, предложил встретиться. Буквально перед этим в одной из газет был опубликован мой очерк «Эскадрилья, на взлет!» из серии «Аэродром подскока», где называлось несколько фамилий абинчан, тех, что расчищали от снега и льда в январе 1942 года аэродром под Абинской, в том числе и фамилия Иванов, Борис Иванович Иванов. Мне с ним, как, впрочем, и с любым другим из названных, было бы интересно поговорить; узнать подробности, новые имена… А потому мы с внучкой Кетино, вооружившись телефоном и фотоаппаратом, идем на поиск.
Улица Ленина, нужный дом. Облокотившись на забор, стучим, шумим: «Хозяин!».
Дверь открыл пожилой мужчина. Входим на веранду, рассаживаемся.
Минута молчания, привыкаем друг к другу. «Что же он мне расскажет про аэродром?» – думаю я. «О чем же он меня спросит?» – возможно, думал, не начиная разговор, хозяин.
Наконец, он не выдерживает первым – он же нас пригласил.
– Когда началась война, мне было лет 12, не больше…
Я чувствую, как недоумение наползает мне на лицо. «Что там, на аэродроме, работали ученики, я знаю, – думаю я. – Но не 12-ти же лет?».
– Вас зовут Борис? – спрашиваю я, пытаясь перейти поскорее к рассказу об аэродроме.
– Нет, – отвечает хозяин. – Меня зовут Василий, Василий Михайлович…
И я начинаю понимать, что я, выражаясь языком журналиста, не в теме, а если попросту, то не в своей тарелке.
– Понятно, говорю я, чтобы хоть что-либо сказать.
– Но я много видел, – продолжает хозяин, – запомнил, вот и захотелось поделиться, рассказать…
… и потек неторопливый, а временами и сбивчивый рассказ – рассказ абинского подростка о войне, об оккупации, о встречах и случаях, которые потом моя внучка Кетино назовет ужасными. А перед этим я все-таки успел подумать: «Ну, что он мне нового расскажет?». И он, представьте, рассказал. Когда я слушал негромкий, хриплый, прерываемый, видимо, нездоровьем его голос, я испытывал странное чувство соучастия. Знаете, такое впечатление, что все это было со мной. Был, помню, такой фильм, «Высота», еще советский, про монтажников-высотников. И был там такой прием, его можно назвать параллельным монтажом, правда, условно. Когда голос рассказывает об одном, а нам экране – совсем другое, но похожее. Вот такой «параллельный монтаж» пережил и я. Хозяин рассказывал неизвестные мне эпизоды своей жизни, а я все время думал о том, что я все это же знаю, сам пережил!
– Когда немцы оккупировали Абинскую, – хрипит Василий Михайлович, – ее часто бомбили, наши. Как только ночь, так и налет, так и взрывы. Хорошо, бомбоубежище, ну подвал, был…
А у нас – мы жили на первом участке, в отличие от Ивановых, которые на четвертом, – подвала или там окопа, не было; нас с братом мама прятала под кровать – вот и вся разница.
– За станицей, ну, там, где у колхоза после войны были свинарник, птичник, – звучит как бы задыхающийся голос хозяина, – до войны был виноградник, наш колхоз так и назывался «Садовод». Поехали мы как-то туда, а там виноград неубранный, помню «кокур», крупный такой, темный. И вдруг шум, стрельба, вылетают моряки на лошадях. Румыны драпают! Потом моряков потеснили, одного, говорят, подстрелили почти у моста, что был через Абинку, у лагерей. Когда моряки, наделав шума, а шум был знатный, мы там перетрусили ой-ой-ой, к нам подъехал немецкий офицер на двуколке. Он еще нас чаем угощал. Отвинтил крышку у баночки, налил в нее и поднес. Мы потом с пацанами под двуколкой, ну где она стояла, костер искали – чай-то оказался горячим. Только после я узнал почему – оказывается, в термосе был…
Я помню ту, а, может быть, и другую стрельбу ранней осенью 1942-го года, знаю время, когда, казалось, еще чуть-чуть, и моряки войдут в Абинскую, по крайней мере, займут Виноградную. И про виноград знаю – на нашем краю, южнее Абинской, он тоже был.
А рассказ течет, тянется, не торопится. Он – о том, как Ивановых вместе с другими выселили с четвертого участка. С нами было тоже самое. Только мы остановились у железной дороги, у тетки, а Ивановы уехали аж на хутор Мова. И там уже были события, о которых я, естественно, не знал. Ивановы пережили (отец Василия был инвалидом) трудную, полуголодную зиму, а скорее всего в феврале их освободили. Освободили без боя, немцев, по-моему, там вообще не было, так, только набегом. Освободила, как говорит Василий Михайлович, разведка, человек 20. Вошли в хутор солдаты, сказали: «Все, вы свободны» и ушли дальше. И остался хутор, как выразился хозяин, «без власти». И так прошло несколько дней. Пока не вышли из лесу странные люди; вожак в шинели, все его звали «комбат», а остальные – кто в чем. Подросток запомнил, что многие были в гражданском пальто, и все хотели есть. Когда увидели посреди хутора убитую снарядом лошадь, то стали резать мясо и жарить шашлыки.
Потом над хутором несколько дней стояла вонь… А, может быть, так показалось пареньку.
Что это были за люди, Иванов и не догадывается. Я же, зная, что в плавнях севернее села Варнавинского, там, где сейчас водохранилище, скрывались больные и отставшие от частей красноармейцы, подозреваю, что это была одна из групп таких скрывающихся.
Потом Ивановы подались в Абинскую. Правда, Василий, в отличие от уехавшей семьи, шел один и пешком.
– Тетка дала, когда я пришел из лесу с приятелем, так сказать, нашелся, мне кусок вареной свеклы, –говорит Василий Михайлович, – я съел его как шоколадку. А когда уходил, еще кусок дала. С наказом, оставить в дорогу. Но я был голоден, а потому съел сразу, как вышел из хаты. И пошел.
Я не знаю, в какой из дней пацан Василий начал свой путь в Абинскую. Сам я никуда из Абинской не уходил – наверное, был еще мал для этого, мне шел восьмой год, – но и тут, как ни странно, образовалась параллель. 23 марта, рано утром, тетка моя с моей мамой начала готовить обед – они нарезали на столе горку, причем порядочную, свеклы. А тут начался обстрел Абинской, нас подхватили и унесли-увели в блиндаж, что был в огороде. А когда обстрел окончился, и мы вышли, то увидели: взрывной волной выбитое окно лежит на столе, а приготовленная для еды свекла перемешана с осколками стекла…
А Василий идет, сначала на село Мерчанское, как он говорит, на Меречанку. И здесь ему встретилось место боя. Красные бойцы, погибшие в том бою, лежали густо, как он говорит, «кто где: кто в ложбинке, кто в окопчике, кто за еле приметным бугорком, а кто, и таких было больше, просто посреди поля». И вдруг он произносит странную фразу:
– Мне показалось, что их постреляли сзади – так их было много, и так они лежали…
А потом, за дорогой, он увидел еще много мертвых бойцов, уже уложенных рядами, как для погребения.
Помню, смотрел я когда-то фильм «Шрафбат», понятно, про штрафников, про то, как и кто туда попадает, и как им приходилось воевать. Но запоминающимся в том фильме было не только это, но и списки рот, штрафных, по армиям. Сколько же их было, ужас! Между прочим, в том числе и в 56-й Армии, наступавшей как раз в наших краях. И не только в 56-й… Может быть, одну из таких рот и увидел мальчишка «под Меречанкой», как, может быть, и «положены» были штрафники своим же заградотрядом, кто знает?
А парень идет дальше… И вот он уже приближается к кирпичному заводу северней Абинской, к железной дороге с переездом на улице Ворошилова. Но, вспомнив, что поблизости живет его тетка, Екатерина Михайловна Лузан, он сворачивает и идет вдоль полотна, на восток.
– Из ее двора, считай, аэродром был виден, как на ладони, – говорит хозяин.
«Ну вот, – думаю я, – что-то и об аэродроме узнаю».
– А рядом с домом, – продолжает рассказ Василий Михайлович, – машины стоят разные, бойцы ходят, командиры. Один, увидев меня, сразу: «Парень, есть хочешь?». Конечно, я хотел, я семь месяцев хлеба не видел. А тут, вон он, на столе. У меня слюнки и побежали… Налили мне борща, украинского – так боец сказал, –наваристого, а вкусного! Сроду не ел такого… А тут воздушный бой. Все бегут смотреть, я – тоже. А боец – мне: «Сиди, ешь. Твоя задача сейчас – хорошо поесть». Так я того боя и не видел… Слышал, как кричали: «Нашего сбили…». Видел только, как тетя Катя вбежала в хату, схватила одеяло, крикнула бойцам, и все куда-то побежали. А потом уже бойцы тетю Катю на руках принесли, как героя, какой-то командир, войдя в хату сказал: «На Катерину Михайловну оформлен документ на медаль «За отвагу, а вы, старшина, выдайте ей новое одеяло».
Так парень вернулся в Абинскую, по дороге увидел разное, узнал о героизме своей тетки, плотно пообедал, а потом уже отправился искать семью.
Я не терял никого в суматохе, меня не кормили борщом бойцы, но я видел командиров во дворе моего деда, прятался при налетах вместе с ними в траншее, крутился вокруг зенитной «спарки», что была установлена на срубе колодца во дворе моей тетки, а уж боев воздушных я перевидал столько!
Мы благодарим хозяина, Василия Михайловича Иванова, и уходим. Об аэродроме, чего я ждал, я узнал немного, просто «вид из огорода», но зато я вновь пережил, во время рассказа, военное лихолетье 1942-1943 годов. А внучка Кетино услышала про то, что было, не только от меня, но и от постороннего человека. Уверен, она это запомнит.
Навещайте ветеранов, слушайте их рассказы. Не удивляйтесь им, если они не похожи на страницы учебника.
Василий Белый.
