Василий Белый
На Комсомольском проспекте у почты людно. Парни нездешнего вида возят тачками камень, тротуарную плитку – укладывают бульвар, стучат киянками. Местные идут по своим делам; кто остановился посмотреть работу – что это, эка невидаль! – кто проходит мимо, – навидался уже, сколько можно?
Мы сидим на лавочке, в тени – жарко! – с Дмитрием Ивановичем Федоренко. У нас – разговор. Далекий и от проходящих, и от устилаемого бульвара. Он – о зиме 1943-го, о жизни в оккупации. Я встретил ветерана войны и труда – он многие годы проработал в абинском колхозе на инженерном фронте, – чтобы уточнить кое-что о расстрелах в Горьком овраге и пригласить его на митинг-реквием 6 сентября. Пояснения он сделал, а на предложение сразу ответил отказом. «Я был там, один, – сказал он. – А потом чуть дуба не дал. Нервная система у меня ни к черту…». Я понял причину отказа. Он помолчал, а потом, словно отвечая на незаданный мной вопрос, тихо и медленно стал говорить.
– Февраль 43-го был снежным, в смысле не шел, а лежал, – говорит ветеран, – и морозным. Казалось, воробьи мерзли на лету, так было холодно…
Митьке – так его звали в ту пору, – было лет 15, может, чуть-чуть более. Он был невысок ростом, щуплый, совсем пацан. Что с него взять, если он то ли в 39-м, то ли в 40-м еще в пионерлагере был, баклуши бил…
– Каждое утро, – продолжает Дмитрий Иванович, – полицаи мотались по Абинской, собирая народ, в основном баб, на строительство укреплений. Красная армия наступала, была уже близко, вот немцы и зашевелились. Полстаницы пустовало, народ еще осенью был изгнан из южной, вот по эту улицу, – он показывает рукой на улицу Советов, – части. Партизан немцы боялись. Да и Красная армия, считай, была рядом: в Шапсугской, Эриванской.
Улов полицейских был разным, иногда попадалось под руку народа больше, иногда – меньше. Абинчане, помню, рассказывали, как «бабы» спасались: кто в сарай забивался, кто еще куда, а многие в овраге, что, считай, через пол Абинской протянулся, прятались. – Однажды – это было уже в марте, – получился уж совсем малый улов. Немцы рассвирепели, назначили повторный обход. – Дмитрий Иванович говорит кусками. Скажет – помолчит, снова скажет. – И поймали не то шестеро, не то семеро женщин, те, видно, подумали, что пронесло, и вернулись домой, – и пацана, Овечку. (в Акте о злодеяниях фашистов он назван Максимом, люди, вспоминая о тех днях, называли его кто Григорием, кто Василием, как звали его на самом деле, автору не известно. – В. Б.) Построили их перед остальными, кричали, грозили расстрелом. Расстреливали тогда в Абинской часто: на речке – в лозах, у бани, западнее станицы – в овраге. Этих, говорили, собрали у Кравцовой ямы, на речке, это где-то у школы №38, севернее. Прямо там, где работали. Я, естественно, не видел где, так рассказывали. Кричали, грозили. Овечку расстреляли – он в тот день не вышел на работу, потому что обувь расползлась. Здесь же, на речке, на их работах…
Продолжение читайте в выпуске газеты «Восход» от 19.12.2024г.
